*https://discours.io/articles/social/justice-for-violence-survivors*

Чего больше всего хотят люди, пережившие насилие, и как они понимают справедливость? Гарвардская профессорка психиатрии Джудит Герман исследует тему травмы больше 50 лет — в свое время ей удалось изменить общепринятое мнение о том, что ПТСР может проявляться только у вернувшихся с войны. В 1992 году она выпустила передовое исследование «Травма и исцеление», в котором описала сходство симптомов у ветеранов Вьетнама и женщин, подвергшихся изнасилованию.

**Спустя более чем четверть века после выхода легендарной книги Джудит Герман опубликовала новый труд, над которым работала 20 лет, — «Травма и восстановление» о пути к справедливости после пережитого насилия. Публикуем интервью профессорки о ключевых идеях новой работы и случаях из многолетней психиатрической практики, в котором она рассказывает: какая форма насилия является самым долгосрочным нарушением прав человека в мире; почему бездействие сторонних наблюдателей переживается труднее жестокости преступника; ретравмирует ли пострадавших общение с журналистами и как самим репортерам, работающими с историями насилия, заботиться о ментальном здоровье и как общество может дать человеку чувство справедливости в мире, полном безнаказанности.

*Интервью с английского перевела Ольга Кравцова — создательница проекта «Психология стресса для журналистов».*

— В наше время на конференциях по психологии и психиатрии, которые посвящены травме, можно услышать много разнообразных вещей, но там нет слова «справедливость». Почему в вашей книге «Травма и восстановление: как пережившие травму видят справедливость» обсуждение строится именно вокруг этого понятия?

Дж.Г.: Если смотреть не только на область нейробиологии и генетики, то понятно, что травма в той же мере социальная проблема, как и психологическая и биологическая. Если вы признаете, что насилие – это межличностное преступление и основная часть травмы, которую переживают пациенты, коренится в совершенной  несправедливости, тогда исцеление – это не только вопрос биологии и индивидуальной психологии, это также вопрос исправления вреда, который был нанесен преступлением. И это приводит нас к вопросу о социальной справедливости.

— Вы предлагаете рассмотреть насилие (в частности, гендерное и сексуализированное) не только как отдельный преступный акт, но как нарушение общественного контракта?

Дж.Г.: Да, когда речь идет о межличностном насилии, вы говорите не просто о жертве и преступнике, но также о сторонних наблюдателях. И зачастую, когда вы работаете с пациентами, пережившими травму, и даете им возможность отгоревать произошедшее, – их ощущение предательства от того, что сделали (или не сделали) сторонние наблюдатели, является даже более глубоким, чем от действий преступника. При работе с пережившими инцест — личную травму — самый частый вопрос: «А где была моя мать?» Самое сильное горе связано с вопросом: «Почему она меня не защитила?»

Если вы работаете с пережившими холокост — в масштабе массовых убийств — часто возникает тот же вопрос: «А где были наблюдатели? Где были люди, которые знали и могли бы вмешаться, но не вмешались?»

Именно это воспринимается как предательство. Или: «А где был бог?» И это предательство часто переживается глубже, чем жестокость преступников.

— Вы работали с разными людьми, пережившими травму, на протяжении многих лет. Почему именно сексуализированное и гендерное насилие стало фокусом вашего внимания в исследовании того, что значит «справедливость»?

Дж.Г.: Тут было две причины. Одна очень личная, а другая очень общая. Личная причина – это те, с кем я по большей части работала на протяжении всей своей карьеры. Я из второй волны женского освободительного движения‌, состояла в женской группе роста самосознания в то же самое время, что начала стажировку в психиатрии. И то, что я была частью этого движения, дало мне совершенно другую перспективу на истории моих пациентов.

Моя однокурсница и подруга Кэти Сэрачайлд‌ говорила: учебники ничего не расскажут вам о жизни женщин, и это правда. Самый подробный учебник по психиатрии во времена моей учебы оценивал распространенность всех форм инцеста как один случай на миллион. Исходя из этого, какова была вероятность, что уже в первую неделю своей работы в психиатрической службе я приняла двух пациенток, переживших инцест? То есть что-то там не сходилось, а женское освободительное движение давало новый взгляд.

Когда мы с Лизой Хиршман опубликовали нашу первую работу по инцесту отцов над дочерьми, мы собрали 20 кейсов, просто спросив об этом нескольких врачей. Мы не опубликовали ее в психиатрическом журнале, и я не думаю, что какой-либо психиатрический журнал это бы взял. Мы опубликовали работу в новом журнале, где женщины проводили исследования женщин.

Но сейчас собрана хорошая всемирная эпидемиология по гендерному насилию. Есть специальный докладчик в ООН, которые собирает данные разных стран по всему миру, и есть убедительные свидетельства, что насилие против женщин и детей является, наверное, самым распространенным и самым долгосрочным нарушением прав человека в мире.

Так что я выбрала патриархат как модель тирании, потому что мы видим это по всему миру, на всех уровнях: от личной жизни в семьях до секс-торговли всемирного масштаба, мы видим это на войне как способ завоевания.

Я взяла патриархат за образец, но считаю, что те же самые аргументы применимы к любой системе доминирования, основана она на расе, классе или религии.

— Над книгой, которая стала результатом 20-летнего труда, вы работали как журналист и терапевт: вы брали интервью у переживших насилие. Расскажите о вашем методе, ведь он отличается от того, что обычно делает клиницист.

Дж.Г.: Методология заключалась в полуструктурированном интервью. В моей выборке было 30 человек: 26 женщин и четверо мужчин, которые пережили сексуализированное насилие, сексуализированный харассмент, сексуальный абьюз, физический абьюз, сексуальный траффикинг – будучи детьми и/или во взрослом возрасте. Все они были взрослыми в момент интервьюирования. Это не была рандомная выборка – я просто дала объявление о том, что все, кто хочет поговорить со мной, могут это сделать. И это были люди не в острой фазе после недавно произошедшей травмы, у всех них было достаточно времени, чтобы стабилизировать свои эмоции и отрефлексировать последствия травмы. Я задавала им вопрос: если бы у вас был контроль над системой правосудия, что было бы максимально правильным для вас? Чего бы вы хотели?

— Когда кто-то решает быть частью публичного сторителлинга, – здесь должно присутствовать доверие к ученому-исследователю или доверие к журналисту и т.п. А что еще поставлено на карту, каковы риски, какова цена этой встречи интервьюера и пострадавшего, с вашей точки зрения?