Перевод: И.К.Я.
Редакция: Проклятая Амбивалентность
Вероятно, лучше всего начинать поиск идеологических корней садизма в культуре с фигуры, давшей ему имя, — маркиза де Сада. Хотя Сад не изобрёл садизм, его жизнь представляет собой одно из наиболее полных свидетельств тех форм поведения, с которыми ассоциируется его имя.
Жизнь Сада — буквально учебник по крайностям сексуального насилия. Учитывая его семейное происхождение, мы понимаем, что уровень сексуальной вседозволенности, которого он достиг, напрямую связан с аристократическими привилегиями, доставшимися ему по наследству. Сад родился во Франции в 1740 году в старинной богатой французской аристократической семье. Повзрослев и начав проявлять свою сексуальность, Сад обнаружил, что его титул, богатство и другие ресурсы позволяют ему отдаваться любым сексуальным желаниям, куда бы они его ни вели. Хотя аристократическое происхождение никак не ограничивало его потворство своим капризам, это делали правовые и религиозные системы его времени. Он быстро начал испытывать ненависть к любым системам и учениям, требовавшим контроля над его поведением.
На религию с её ограничительной моралью он ответил атеизмом. На государства и их юридическое регулирование морали — анархизмом. Он был уверен, что ничто не должно ограничивать его право реализовывать любой выбранный им способ сексуального удовлетворения. Подобные ограничения он трактовал как препятствие, воздвигаемое на пути Природы. Вся его жизнь строилась вокруг этого стремления к неумеренности, и даже в более поздние годы, в условиях нищеты и заключения, он продолжал отстаивать идеологию сексуальной распущенности в своих произведениях. По своему собственнму признанию и по свидетельствам его биографов, он был осознанным и намеренным распутником, свободно выбравшим свою жизнь, и противопоставлял себя «урожденным первертам», чья судьба предопределена биологически.
Что же за жизнь вел этот аристократ-либертин, отвергавший контроль социума и восставший против морали и закона? В мае 1763 Сад женился на покорной и всецело ему преданной женщине. К ноябрю этого года, внебрачные практики Сада стали предметом судебного разбирательства. Комиссар полиции предписал парижским борделям не предоставлять Саду девушек по причине его склонности к чрезмерному насилию. В то время среди богатых мужчин было распространенной практикой снимать домики в Париже или пригороде, и тайно вызывать туда проституированных женщин. Известно, что у Сада было пять или шесть таких домиков. Жалобы девушек, поставляемых ему борделями, достигли Комиссара полиции и привели к специальному предписанию. Содержание этих и более поздних жалоб того года не было документировано.
Мы можем узнать о сексуальном поведении Сада из дела Роуз Келлер, расследовавшегося несколькими годами позже. Пасхальным утром 1768 года Сад подошел подать милостыню к нищенке, вдове Роуз Келлер. Он предложил ей заработать немного денег и пригласил в домик. Она поняла это как предложение стать его домработницей, он же позже заявил, что говорил о либертинских практиках. После того, как ей удалось спастись, Роуз рассказала, чего от нее требовал Сад. В домике он велел ей раздеться, и, когда она отказалась, произошло следующее:
«... он провел ее в соседнюю комнату, в центре которой стоял диван, обитый красным ситцем с белым пятном, повалил ее на него лицом вниз, привязал ее руки и ноги пеньковой веревкой, прижал ей шею валиком... Привязав ее, он взял розгу, отхлестал ее, несколько раз порезал ее перочинным ножиком, обильно капал красным и белым воском на ее раны, снова бил ее, резал и капал воском, и повторил это семь или восемь раз» (2)
Сбежав из домика, Роуз Келлер с помощью и при поддержке соседки инициировала уголовное дело против Сада. Его супруга вмешалась и среди прочего договорилась о плате за молчание Роуз. Та не соглашалась, но в конце концов приняла деньги и отозвала заявление. Тем не менее, было уже поздно, дело получило огласку и показалось суду слишком вопиющим, чтобы его прекращать. Дело было передано в суд, и, в ходе уголовного разбирательства, «маркиз признал основные обвинения, однако настаивал на том, что, соглашаясь пойти с ним, Роуз Келлер не могла не понимать, что речь шла об участии в сексуальной игре» (3). Другим спорным моментом в деле стало утверждение Роз о том, что Сад несколько раз порезал её ножом и лил горячий воск на открытые раны.
Большинство биографов Сада отвергают показания Роуз, поскольку они противоречили заключению врача, осматривавшего её. Разумеется, возможно, что она действительно добавила деталей в описание ужаса пережитого, стремясь заставить суд отнестись к её делу серьёзно — что нередко происходит с женщинами, спасающимися из сексуального рабства и понимающими, что пережитое ими остаётся для мира «невидимы».. В равной степени возможно и то, что аристократический титул и состояние Сада дали ему возможность оказать давление на врача или подкупить его (точно так же, как его семья пыталась повлиять на саму Роуз Келлер), чтобы тот засвидетельствовал отсутствие каких-либо следов подобных пыток.
Нельзя исключить, что Сад действительно сделал всё то, что описывала Роз; но даже если он и не лил горячий воск на открытые раны, то насилие, которому он её подверг, само по себе достаточно для его осуждения — факт, который его биографы и философские защитники предпочли проигнорировать.
За это преступление Сад провёл под стражей 59 дней. В период с 1768 по 1801 год он неоднократно попадал в тюрьму за аналогичные правонарушения и за долги, отбывая сроки от одной недели до двух лет. Его состояние было растрачено на поддержание распутного образа жизни, и, оказавшись в заключении, он обратился к писательству как к способу дальнейшей сексуальной самореализации. В 1801 году он был арестован за публикацию «Justine и Juliette» и оставался в тюрьме вплоть до своей смерти в 1810 году.
Биографы Сада последовательно встают на его защиту в деле Роуз Келлер. Горер, в частности, указывает, что Роуз Келлер заплатили за молчание.
«Магистраты с огромным рвением набросились на это дело — рвением, которое само по себе требует объяснения. Они позаботились о том, чтобы оно получило максимальную огласку; хотя им было известно, что де Сад находится в тюрьме в Лионе, они распорядились, чтобы парижские городские глашатаи объявили о его розыске» (4)
Горер утверждает, что Сад был сделан козлом отпущения, поскольку «народ был возмущён тем, что ещё более вопиющее поведение людей, стоящих ближе к трону, оставалось безнаказанным» (5).
Сад — козёл отпущения! Действительно, обращение с Садом в этом деле отражало лицемерие эпохи. Вероятно, столь же верно и то, что правосудие не было движимо фактом насилия над женщиной, тем более над женщиной-нищенкой. Однако прежде чем принимать защиту Сада, предложенную Горером, следует учесть ещё ряд соображений относительно того, как именно в этом деле вершилось правосудие. Хотя Сад и был наказан за то, что сходило с рук другим аристократам и членам королевской семьи, насилие, избиения и пытки были обыкновенными деяниями любых мужчин, вне зависимости от класса и сословия.
Правда в том, что не только члены королевской семьи оставались безнаказанными. По лицензии патриархата большинство мужчин любого класса веками творили такие вещи и выходили сухими из воды. В рамках спектра мужской власти мужчины могут выбирать ту форму правосудия, которая будет защищать их интересы. В деле Роуз Келлер биографы переопределили проблему как вопрос неравенства в наказание за «извращения» и тем самым принизили значимость того, что с ней в действительности произошло. Реальные акты насилия были замаскированы фальшивыми дилеммами. Исторически и в современности идеология служила оправданием почти всех форм сексуального насилия над женщинами.
По всей вероятности, в случае Роуз Келлер Сад подвергся преследованию потому, что он бравировал своими практиками, а не скрывал их. Вместо того, чтобы прятать свою невоздержанность, он признавал, оправдывал и потакал ей.
Хвастовство распутной жизнью сделало видимым суть такого поведения: сексуальная свобода заключала в себе большее, чем просто взаимные сексуальные отношения. Дело было не в том, как утверждает Горер, что Сада сделали козлом отпущения в условиях неравномерного применения наказаний; скорее, проблема заключалась в том, что те формы поведения, которые он демонстрировал, обычно остаются скрытыми и потому никогда не доходят до суда. Сделав свои сексуальные контакты с проституированными женщинами достоянием общественности, Сад угрожал разоблачением несчетному количеству мужчин, вовлеченных в аналогичные практики и хранивших их в секрете. Должно быть, все эти мужчины изрядно перенервничали за свои семьи и репутации, которые были бы разрушены, если бы их эксцессы вышли наружу. Без решительного официального осуждения действий Сада, открытая демонстрация такого поведения могла стать социально приемлемой. Вот почему он подвергся преследованию. Ни в этом, ни в других случаях преследования не были направлены против нарушения социальных норм, одобряющих использование женщин мужчинами в сексуальных целях.
Во времена Сада царил дух Французской революции, культ Индивидуализма, Век Разума. Он извлёк выгоду из господствующих философских и социальных установок своего времени, равно как и сам подвергся их влиянию. В политическом смысле Сад оппонировал токсичному государственному контролю и стремился к индивидуальной свободе во всех ее видах. Вот почему он осуждал смертную казнь, но считал, что убийство, совершенное частным лицом, не должно преследоваться и наказываться законом.
Сад оспаривал право богатых на владение частной собственностью и настаивал, что государство не должно вмешиваться в случае воровства. Он был против всех форм рабства, к которому относил и брак, однако выступал против вмешательства в отдельные акты изнасилования, инцеста или проституции. Его логика в этом последнем пункте выражена особенно чётко и проливает свет на все остальные его политические цели. Как и всегда, его ориентиром служила Природа. Чтобы предоставить каждому гражданину полную возможность давать выход своим страстям в соответствии с велениями Природы, Сад предлагал:
«В городах сооружайте просторные, опрятно меблированные, безопасные во всех отношениях помещения, туда придут развратники для удовлетворения своих причуд – с лицами любого пола и возраста и с кем бы то ни было; созданиям, предоставленным для утех, предписано безоговорочное подчинение – за ничтожный отказ незамедлительно следует наказание со стороны того, кто недополучил желаемое» (6)
Но, разумеется, всё это должно происходить в контексте, где жизнь свободна от рабства:
«Акт обладания неприменим к существу свободному; безраздельно владеть женщиной столь же несправедливо, как владеть рабами; никогда не следует забывать – все люди рождены свободными и равноправными» (7)
Эти два положения — его предложения и его осуждение рабства — выглядят противоречивыми, поскольку он не может одновременно предоставлять женщин для удовлетворения сексуальных аппетитов на условиях«полного подчинени». и считать их свободными.
«Несомненно не только наше естественное право открыто выражать свое влечение ко всем женщинам без разбора, но и наше право заставлять их покоряться нашим страстям – я отнюдь не противоречу сам себе, речь идет не о вечном подчинении, а о временном. Нам, мужчинам, несомненно, надлежит устанавливать законы, принуждающие женщину уступать любовному пылу всякого, кто ее пожелает. И если для реализации этого права потребуется насилие, у нас есть законные основания его применить! Разве сама природа не подтверждает эти полномочия, предоставляя нам перевес в силе, из которого вытекает неизбежность подчинения женщин нашим желаниям» (8)
Единственной проблемой этого проекта была его откровенность. Хотя предложение Сада об «оздоровительных заведения». напоминает эрoтические центры в Германии или легализованные бордели в Неваде, которые и задумывались как средство обеспечения свободного и неограниченного сексуального самовыражения мужчин, его оправдание насилия — через физическое превосходство и, следовательно, через веления Природы — не выдерживает критики. Его замысел был чрезмерно прямолинеен.
К концу XIX века Фрейд предложит необходимую теоретические ооснования, и многие его поддержат. Чтобы создать условия, в которых сексуальность Сада и его тексты могли быть поняты и встроены в теорию сексуальности, на помощь пришли сексологи XIX века. Разнообразие и масштаб сексуальных«извращени»., описанных Садом, были систематизированы и заново описаны сто лет спустя такими сексологами, как Рихард фон Краффт-Эбинг и Хэвлок Эллис. Оба опирались на клинические случаи из собственной практики, а также на популярную «диванную антропологию» — рассказы о различных культурах, привозимые в Англию и Европу современными им путешественниками и исследователями. Их обильные труды не расширили перечень, предложенный Садом, но поместили его в «научный» контекст. То, что Сад определял как сексуальное поведение, предписанное Природой, Эллис и Краффт-Эбинг смогли представить как культурные универсалии, опираясь на свой широкий сравнительно-культурный материал.
Кроме того, Краффт-Эбинг дал название поведению объекта садизма, — «мазохизм»:
«Под мазохизмом я понимаю своеобразное извращение психической vita sexualis, при котором индивид в своих сексуальных чувствах и мыслях находится под властью идеи полного и безусловного подчинения воле лица противоположного пола, который обходится с ними как хозяин, унижает их и подвергнает жестокому обращению» (9)
Хэвлок Эллис уделял особое внимание роли боли в сексуальных отношениях. Он предпринял детальное исследование психологии секса, в рамках которого смог каталогизировать почти все описанные формы сексуального поведения и обычаев. Каждую практику он выводил из поведения животных, тем самым определяя её как естественную, а затем приводил максимально возможное количество кросскультурных иллюстраций. Он применял описательный и классификационный методы. В своём труде «Love and Pain» («Любовь и боль») Эллис локализует источник удовольствия, и это — боль:
«Среди млекопитающих самец в значительной степени завоёвывает самку демонстрацией силы. Причинение боли неизбежно оказывается частым косвенным результатом применения силы» (10)
Задокументировав «план Природ». в животном мире, он затем подкрепляет его кросыскультурным анализом социальных обычаев. В конечном итоге он делает обобщения о характере отношений между мужчиной и женщиной, и логика этих рассуждений приводит его к садизму:
«В пределах, совместимых с нормальной и здоровой жизнью, мужчины движимы стремлением дарить любовь женщинам, чтобы получить её взамен. Поэтому нет нужды чрезмерно осуждать «жестокость» мужчин в этих пределах или чрезмерно сострадать женщинам, которые ей подвергаются» (11)
Исходя из своих наблюдений, Эллис далее утверждает, что садизм специфически ограничен сферой сексуальности:
«Таким образом, мы должны признать, что садизм отнюдь не предполагает любви к причинению боли вне сферы сексуальных эмоций и вполне совместим с высокой степенью общей мягкосердечности» (12)
Крафт-Эббинг и Эллис опирались в своих рассуждениях на два основных допущения. Первое заключалось в том, что любой вид сексуального поведения инстинктивен. Это инстинкт толкает чаловека к садизму, мазохизму, гомосексуальности или фетишизму. Второе состояло в том, что инстинкт определяет, что именно будет приносить удовольствие, а также конкретную сексуальную роль или модель сексуального поведения. Отнесение секса к инстинктам, определяющим поведение, — первый шаг к переносу садовского внешнего по отношению к человеку понятия Природы во внутреннее пространство человека, что следует логике рассуждений Сада. Сексуальные практики больше не рассматриваются как продиктованные природой. Теперь они должны быть ясно выведены из врождённой, внутренней сущности самого человека. Развивающаяся идеология культурального садизма требовала сексуального детерминизма, который выводил бы поведение из глубин человеческой природы.
Зигмунд Фрейд, опираясь на работы своих современников Крафт-Эбинга и Эллиса, поддерживал эту концепцию. С помощью понятий либидо и бессознательного он свёл всё сексуальное поведение, в особенности садизм, к сути психики человека. Либидо, как хранилище сексуальной энергии, сексуальных объектов и целей, взаимодействует с другими психологическими системами внутри человека, создавая определённые формы поведения. Фрейд различал цель и объект: тот, кто вызывает сексуальное влечение, является сексуальным объектом, а «действие, к которому побуждает импульс — сексуальной целью» (13)
Цели и объекты, обозначенные либидо, формируются посредством бессознательных процессов, начинающихся в детстве. Согласно Фрейду, первые сексуальные инстинкты индивида проявляются в младенчестве, причём первым объектом является мать. Но сексуальный инстинкт не может реализоваться в силу инцестуозного запрета.
«Таким образом, создается ограничение в выборе объектов. Оставшееся активным чувственное течение ищет только таких объектов, которые не напоминают запретных инцестуозных лиц; если какое-нибудь лицо производит впечатление, вызывающее высокую психическую оценку, то оно влечет за собой не чувственное возбуждение, а эротически недействительную нежность» (14)
Поскольку он не может обладать своей матерью, его чувства нежности и любви отделяются от сексуального инстинкта, который с этого момента вряд ли найдёт удовлетворение там, где есть также нежность и любовь.
«Любовная жизнь таких людей остается расщепленной в двух направлениях, нашедших свое выражение в искусстве, как небесная и земная (животная) любовь. Когда они любят, они не желают обладания, а когда желают, не могут любить» (15)
Происходит психологическое вытеснение. Инцестуозный объект сексуального влечения оказывается вытесненным, и результатом этого становится своего рода импотенция. Позднейшие сексуальные объекты выступают как замена первоначального — матери. Если мужчина любит и уважает свой позднейший сексуальный объект, он оказывается неспособным удовлетворить с ним свои сексуальные потребности, так же как не мог этого сделать с матерью. Фрейд полагал, что здесь возникает потребность в дополнительном «сексуальном объекте более низкого типа». Анализируя мужчин с жалобами на импотенцию, Фрейд делает выводы о «любовном поведении мужчин современной цивилизации»:
«Мужчина почти всегда чувствует себя стесненным в проявлениях своей половой жизни благодаря чувству уважения к женщине и проявляет свою полную потенцию только тогда, когда имеет дело с низким половым объектом» (16)
И как только появляется сексуальный объект статусом ниже:
«Чувственность может свободно проявляться только при выполнении условия унижения, притом возможны значительные проявления половой активности и сильное чувство наслаждения» (17)
Фрейд относил к человеческой природе не только сексуальный инстинкт, но и все формы поведения, сопровождающие сексуальное возбуждение, включая садизм. Для него не было сомнений в том, что истоки сексуального поведения недоступны самому человеку, поскольку находятся в бессознательном, которое по определению «непознаваемо». Более того, в его трактовке садизм перестаёт быть редким извращением и становится общей базовой психосексуальной характеристикой.
«Сексуальность большинства мужчин содержит примесь агрессивности, склонности к насильственному преодолению, биологическое значение которого состоит, вероятно, в необходимости преодолеть сопротивление сексуального объекта еще и иначе, не только посредством актов ухаживания» (18)
Согласно теории Фрейда, отделение любви и нежности от секса и унижения сексуального объекта коренятся в инфантильном поведении, которое вытесняется и сохраняется в бессознательном, так же объясняется и принятие боли. В этом он полностью опирается на бессознательное:
«а) Садизм состоит в насилии, в проявлении своей силы по отношению к другому лицу как объекту.
b) От этого лица отказываются и замещают его самим собой. Вместе с обращением против самого себя совершается и превращение активной цели влечения в пассивную.
с) Снова ищется новое лицо в качестве объекта, которое должно взять на себя роль субъекта, вследствие изменившейся цели» (19)
И вот, наконец! «Садист одновременно является мазохистом», — говорит Фрейд. Он берёт поведение, ассоциируемое прежде всего с мужчинами и преимущественно ими осуществляемое, соединяет его с болью, причиняемой жертвам садизма, и делает и жертву, и садиста частями одной и той же динамики.
Теории Фрейда о сексуальности и садизме носят полностью детерминистский характер: люди действуют под влиянием неопределимого инстинкта и непознаваемого бессознательного, сформированного забытыми сексуальными влечениями младенчества. Ответственность за поведение переносится с индивида на инстинкт и бессознательное. И садистское, и мазохистское поведение определяются бессознательными инстинктивными потребностями. Понятие бессознательного инстинкта исключает мораль и отделяет психологию от концепции жертвы и агрессора. Социальная ситуация или среда — условия, порождающие сексуальное насилие, — сводятся к обсуждению внутренних психологических механизмов.
Фрейд недалеко уходит от рассуждений Сада. За исключением первоначальной сексуальной сублимации он считает, что мужчины следуют велениям Природы, однако Природа переопределяется как совокупность внутренних психологических мотиваций, преобразуемых бессознательным. Садомазохизм становится базовой психосексуальной динамикой, и Фрейд, в отличие от Сада, оправдывает как положение жертвы садизма, так и действия насильника как неизбежные (хотя и не обязательно желательные) следствия психологических процессов.
Фрейд утвердил идеологию культурального садизма и поднял её на более высокий уровень теоретической утончённости. Его теория бессознательного, провозглашённая крупным прорывом в понимании человеческой психики, стала чем-то большим, чем описанием психологических процессов. При сочетании с его представлениями о сексуальности и садизме она послужила формированию новой реальности, которую Фрейд назвал садомазохизмом. Философия детерминизма не просто влияет на индивидуальное поведение — она создаёт социальную реальность. Психологическая теория не столько интерпретирует реальность, сколько участвует в её создании. Как отмечают Бергер и Лукманн, «психологи конструируют реальность, которая затем служит основанием для подтверждения их же концепции» (20). Как только эти теории утверждаются, для определения социальной реальности больше не требуются ни логика, ни доказательства, ни согласованность. Эта динамика, при которой бессознательное начинают воспринимать как объективно существующую силу, получила широкое распространение в массовой культуре и стала использоваться для интерпретации, а фактически и для переосмысления поведения. Формируются новые реалии, которые заслоняют лежащие в их основе фундаментальные социальные и политические условия.
Так, например, объяснение того, почему женщина остаётся с сутенёром или мужем, который её избивает, приписывается бессознательной мотивации. Поскольку эта мотивация бессознательна, женщина не имеет к ней доступа, не осознает её и не контролирует, и, в результате, оказывается в ловушке. Ей приходится принимать объяснения своего поведения, предлагаемые другими. Эти интерпретации обычно сводятся к тому, что женщина остаётся с сутенёром или мужем-агрессором в результате сублимированной потребности в наказании. Такая интерпретация создаёт совершенно новую реальность — а именно «сублимированную потребность в наказании». Это объяснение и становится тем контекстом реальности, в котором понимаются женщина и её опыт. В результате сам факт регулярного насилия со стороны сутенёра или мужа перестаёт быть чем-то достойным внимания. В той же психоаналитической традиции Роберт Столлер предлагает современное объяснение культурального садизма:
«…враждебность — явная или скрытая — именно то, что порождает и усиливает сексуальное возбуждение; её отсутствие ведёт к сексуальному безразличию» (21)
Столлер выводит это из анализа фантазий, вызывающих сексуальное возбуждение: «В сценариях, порождающих сексуальное возбуждение, есть желание причинить вред другому» (22) Согласно его рассуждениям, сексуальному возбуждению способствует ряд факторов: «враждебность, тайна, риск, иллюзия, месть, превращение травмы или фрустрации в триумф, чувство безопасности и дегуманизация» (23). Для него секс — это поле битвы, а сексуальный опыт — военные действия.
С точки зрения Столлера, враждебность разыгрывается посредством бессознательного. Дегуманизация или фетишизация являются ключом к возникновению сексуального возбуждения. Фетиш, создаваемый фантазией, подменяет собой человеческое существо. Это может быть часть тела — например, грудь или нога; это может быть даже весь человек, «воспринимаемый не как личность, а как абстракция, например как представитель некой группы, а не как человек сам по себе» (24). Это может быть предмет одежды или любой другой символ, или даже животное. Столлер настаивает на том, что в процессе превращения человека или его части в фетиш, его человеческие качества не полностью игнорируются, а лишь редуцируются.
Фетиш (будь то человек, часть тела или вещь) лишают человеческих свойств, дегуманизируют и наделяют определенными качествами. Фетиш создаётся, чтобы отомстить, отыграться, или сублимировать инфантильное влечение к матери.
Это может это может быть немного запутано, но смысл таков: когда женщина подвергается изнасилованию (то есть акту враждебности), насильник на самом деле насилует не саму женщину. Он лишь превращает её в фетиш, чтобы «отыграться» за прошлую несправедливость — отказ в сексуальных отношениях с матерью. Такая логика легко встраивается в объяснение множества социальных проблем, например, мифа о том, что чёрные мужчины якобы насилуют потому, что могут превращать женщин в фетиши и тем самым «возмещат». несправедливости расового угнетения в расистском обществе. Или утверждения, что мужчины из низших классов насилуют, чтобы «исправить» прошлые или настоящие несправедливости, связанные с плохими условиями труда и безработицей. Такие объяснения поведения одновременно функционируют как легитимация расизма и классовой дискриминации, поскольку эта логика удобно исключает любую мотивацию к изнасилованию у белых мужчин, не принадлежащих к рабочему классу. Им позволено оставаться невидимыми субъектами сексуального насилия.
Вот как Столлер пишет про акт превращения жертвы в фетиш:
«Теперь перед нами фетиш, тогда как человек, который подвергается наказанию, нейтрализован и сознательно перестает восприниматься как значимый, его или её не воспринимают в полной мере как личность» (25)
И про враждебность:
«Пытка объекта в фантазии становится ещё более изощрённой, если унизить его или её, сведя к нечеловеческому состоянию или к статусу частичного объекта (26). Тем самым человека не просто уничтожают, но позволяют ему или ей продолжать существовать — однако лишённым человеческих качеств» (27)
Способность сводить женщин к объектам, обращаться с ними жестоко и бесчеловечно, исходить из предположения, что они существуют исключительно для удовлетворения мужчин, — именно это феминистки много лет назад и называли сексуальной объективацией. Столлер берёт ту же самую динамику и помещает её в идеологические рамки культурального садизма. Он наделяет сексуальную объективацию особыми, почти мистическими качествами, и теперь, вместо того чтобы быть выходящим за рамки актом воли, она представляется чем-то, что скрывается в никогда полностью не познаваемом, но всегда присутствующем лабиринте бессознательной мотивации.
Вводя бессознательную мотивацию как объяснительную переменную, Фрейд и последующие психоаналитики чрезмерно усложнили, казалось бы, прямолинейный анализ биологического детерминизма, который объяснял человеческое поведение через сопоставление с поведением животных. Новейшая формулировка детерминистской теории — социобиология — возвращает биологическое объяснение человеческого поведения, связывая его не только с инстинктами, но и с якобы генетической программой. Согласно социобиологии, наше поведение предписывается не неуловимыми влечениями, а ДНК.
Социальная жизнь редуцируется к объяснениям в терминах биологической приспособленности. Поведенческие паттерны, как и физические характеристики, рассматриваются как результаты естественного отбора. Центры контроля эмоций и гипоталамо-либический комплекс мозга описываются как «функционирующие так, будто они «знают», что гены их носителя получат наибольшее преимущество в воспроизводстве только в том случае, если они организуют совокупность поведенческих реакций в виде эффективной комбинации личного выживания, размножения и альтруизма» (28). Социобиология объясняет такие формы поведения, как С/М у Фрейда, через генетическую предопределенность, утверждая, что в случае стресса гипоталамо-либические центры наделяют человеческий разум амбивалентностью, тем самым соединяя любовь с ненавистью, агрессией и страхом и т. п. (29). Для женщин генетический детерминизм напрямую связывается с репродукцией:
«В разных культурах мужчины преследуют и присваивают, охраняя женщин и обменияваясь ими. Сыновья должны «нагуляться», а дочери «беречь честь смолоду». Когда секс продаётся, покупателями, как правило, являются мужчины, а проституированные женщины считаются девиантными членами общества, ведь они не воспользовались своим ценным репродуктивным ресурсом, отдав его незнакомцам» (30)
Социобиология предстает как очередная теория, предлагающая оправдание сексуализированного насилия. В недавнем исследовании крякв социобиолог Дэвид Бараш отметил, что, когда самка кряквы подвергается изнасилованию, её самец-партнёр реагирует агрессивно как по отношению к ней, так и к насильнику (если только тот не действовал в группе). Партнёр жертвы затем насилует её повторно, что, по мнению Бараша, является попыткой обеспечить своё отцовство: «Принудительное совокупление с самкой, только что подвергшейся изнасилованию, даёт выгоду в виде как можно более быстрого введения собственной спермы, чтобы она могла конкурировать со спермой насильника, пусть и ценой ослабления парной связи» (31). Бараш разъясняет социобиологические выводы своего исследования, отмечая:
«... индивиды будут вести себя таким образом, чтобы максимизировать разницу между выгодами и издержками, связанными с любым потенциальным действием, при этом и выгоды, и издержки оцениваются в единицах инклюзивной приспособленности (32). Изнасилование собственной партнёрши влечёт потенциальные издержки, поскольку увеличивает вероятность того, что потомство будет зачато другим индивидом. Реакции, доступные партнёру жертвы изнасилования, также несут в себе выгоды и издержки, и наблюдаемая модель поведения указывает на то, что партнёр действует в соответствии с эволюционным прогнозом» (33).
Сексуальное насилие в животном мире больше не рассматривается как аналог человеческого, но объявляется запрограммированным и оправданным естественным отбором в ходе социальной эволюции.
Таким образом, сексуализированное насилие объявляется Садом, Фрейдом, а теперь и Столлером – чем-то, что нельзя исправить, потому что оно – «по природе»; а социобиологи, пользуясь индульгенцией самой Природы, прописывают его в генах.
ПРИМЕЧАНИЯ:
(1)
Перепечатано из книги Кэтлин Бэрри Female Sexual Slavery (Englewood Cliffs, NJ, 1979), сс. 185–197, с разрешения издательства Prentice-Hall, Inc. © 1979 Кэтлин Бэрри. Понятие«культурального садизма» определяется в книге Female Sexual Slavery как«особая социальная форма, состоящая из практик [таких как сексуальное рабство, изнасилование, избиение женщин, порнография и садомазохизм], которые поощряют и поддерживают сексуальное насилие, оформляя его как нормальное поведение. Эти практики вплетены в ткань культуры и тем самым дают культурному садизму собственную эволюцию и историю, а также поддерживают его с помощью идеологии, которая его легитимирует и оправдывает». (с. 174). — Ред».
(2) Marquis de Sade.: Selections fro m His Writings and a Study by Simone de Beauvor, ed. and trans. Paul Dinnage (New York: Grove Press, 1953). p. 213.
(3) Gilbert Lely, Tile Marquis de Sade, trans. Alec Brown (New York: Grove Press, 1961}, p. 92.
(4) Geoffrey Gorer, The Life and Ideas of the Marquis de Sade (New York: W.W. Norton, 1962), стр. 29-30.
(5) Там же, стр. 30.
(6) цит. по «Философия в будуарe», перевод — Элина Браиловская Москва: Издательство АСТ, 2024 ISBN 978-5-17-168042-8
(7) цит. по «Философия в будуаре», перевод — Элина Браиловская Москва: Издательство АСТ, 2024 ISBN 978-5-17-168042-8
(8) цит. по «Философия в будуаре», перевод — Элина Браиловская Москва: Издательство АСТ, 2024 ISBN 978-5-17-168042-8