Перевод: И.К.Я.
Редакция: Проклятая Амбивалентность
*Имена и названия мест были изменены для защиты анонимности авторки.
13 августа 1981*
Дорогая Робин, Я просто напишу это и не буду думать, потому что меня нервирует, когда я представляю это в книге. Не знаю, с чего начать, но, в качестве справочной информации, как я уже говорила тебе, мне 29 лет и 9 из них я лесбиянка.
Мне всегда очень нравился секс. До того, как я встретила свою любовницу, с которой вошла в садомазохизм, я несколько раз вступала в отношения, длившиеся год или два, сначала с мужчинами, а потом с женщинами. Мне всегда нравились партнеры, которые брали на себя контроль и ответственность. Какой-то моей внутренней части был скучен обычный секс. Я реагировала на грубость и иногда фантазировала о подчинении. Частично это перенеслось на эмоциональную сторону моих любовных отношений. Я подталкивала их принимать решения и устанавливать контроль, но не замечала этого, пока напрямую не оказалась вовлечена в садомазохизм. Мне казалось, что все женщины чувствовали то же самое, я думала или, скорее, ощущала свою женскую роль как подчиненную – сексуально/ эмоционально/ финансово, и т.д.
Я стала участвовать в женском движении в начале 1970-х годов. С тех пор я считаю себя феминисткой и сожалею о тех трудных временах, когда я не могла быть столь уверенной в себе, как мне бы хотелось. Это была борьба между желанием быть сильной феминисткой и желанием, чтобы обо мне позаботились, все это на фоне отношений, где моя любовница всегда была сильнее и увереннее. Теперь я смотрю на все это с гораздо большим пониманием. Я спрашиваю себя, могла ли я узнать себя другим путем.
Я переехала в город в 1976-м в поисках в поисках чего-то похожего на дом и смысл жизни. Мне казалось, что это последняя возможность найти себя. Прожив там несколько месяцев, я встретила женщину, которая стала моей любовницей на следующие четыре года. Спустя очень короткое время, она спросила меня, в теме ли я С/М. Я сказала, что у меня были фантазии об этом, и я бы поэкспериментировала. Сначала это было очень возбуждающе — придумывать сложные сценарии и обсуждать их до и после воплощения. Весь период наших отношений прошел под знаком садо-мазо, но в первые шесть месяцев или около того все было особенным. Это было чем-то новым и таким запретным для нас обеих. В гетеросексуальном обществе садо-мазо считается каким-то кинком, но в среде лесбиянок это было высшей формой смелости.
И вначале я не испытывала по этому поводу никаких сомнений. Мне это нравилось. В моей жизни появился новый смысл! У нас с моей любовницей была эта чудесная тайная связь, и садомазохизм укреплял наши отношения. Мы идеально подходили друг другу, и ни у одной из нас не было мысли переспать с кем-то ещё, поскольку никто другая не могла бы играть эти роли так хорошо, как мы друг с другом. Сейчас я понимаю, что это было началом зависимости от садомазохизма — аура заигрывания с тайным, порочным сообществом, к которому я наконец стала принадлежать. Все мои фантазии о том, чтобы быть покорной, контролируемой, стали реальностью. И политика садо-мазо стала частью всего моего существа, моего повседневного сознания.
Для меня и многих знакомых мне женщин, которые были или остаются участницами С/М, это становится всепоглощающей частью жизни. Сцены планируются, и много времени, усилий и денег вкладывается в игрушки и устройства: крюки, ввинченные в спинки кроватей и стены, превращающие ваш дом в пространство для секса, изобретение хитрых способов размещения игрушек так, чтобы они были под рукой, но не бросались в глаза. Мы начали читать все, что было доступно по теме садо-мазо. Конечно, мы несколько раз посмотрели «Историю О». Мы начали говорить об этом с людьми, которые, как нам казалось, будут симпатизировать нашим увлечениям, и находили все больше и больше сообщников. Сейчас кажется забавным, что мы занимались С/М скрытно, потому что через очень небольшое время наше увлечение стало общеизвестным.
Я была мазохисткой, а она садисткой. (Я не буду использовать термины «верхняя» и «нижняя», поскольку считаю, что они используются для минимизации реальности садизма и мазохизма. Я никогда не встречала «верхнюю», который не была бы садисткой, или «нижнюю», которая не была бы мазохисткой). Фактически, наше щегольство садомазохизмом стало совершенно неотъемлемой частью наших повседневных разговоров, как и удовольствие шокировать друзей откровенными намеками. При этом я помню, что даже на ранних этапах нашего увлечения я смущалась публично признавать, что я мазохистка. Через пару лет я не могла избавиться от этого ярлыка, и весь последующий абьюз в отношении меня со стороны партнерки воспринимался друзьями и знакомыми как что-то естественное, вроде как «ну, она же в Теме», «ей такое и нравится» и т. д.
Я помню, как в первый раз встала и объявила о своем увлечении С/М. Наша группа проводила одно из своих «образовательных» шоу в женском баре рядом с нашим домом. Когда мы туда шли, я слабо представляла, на что это будет похоже. Моя любовница уже бывала на подобных мероприятиях. Я была поражена количеством женщин. Бар был полон, там было множество знакомых мне женщин, в том числе радикальных, заметных в политической деятельности. Наша группа исполнила свой рэп, и откровенная садистка устроила свое «шоу» — умную, смешную, подкупающую беседу о С/М, сопровождаемую показом игрушек и провокационными демонстрациями, которые я не раз потом снова наблюдала на других мероприятиях. И снова я чувствовала внутренний дискомфорт, свою непохожесть на этих женщин в коже и цепях, таких буч и фем. А потом мне вроде снова там нравилось. Там были женщины, которые говорили, что С/М — это нормально, это просто еще один «шкаф». Мы все «политкорректные» феминистки, которые нашли такую альтернативную форму сексуального самовыражения в предельном катарсисе и любви без границ, основанной на согласии и доверии. Я думала:«Эй! Это нормально. Это лучше, чем гетеросекс». Садомазохизм становился авангардом лесбо-феминизма, и мы были его частью.
В конце группового рэпа я встала рядом со своей любимой и пошла еще дальше, рекламируя С/М не просто как сексуальное предпочтение, но как стиль жизни, творящий чудеса. Я рассказала о своем ощущении, что С/М — не просто секс или что-то, что происходит и остается в спальне, но состояние души. На это почти никто не среагировала (за исключением моей любимой, которая, конечно же, очень хвалила меня за мой храбрый каминаут). Но позже ко мне подошли несколько участниц группы и сказали: «Мы понимаем, о чем ты, и спасибо, что это сказала». Они были согласны с тем, что С/М стал для них образом жизни, а роли закрепились в отношениях, но им было некомфортно говорить об этом публично, они боялись, что, услышав презентацию С/М как образа жизни самых увлеченных, феминистки отшатнутся от них.
После этой групповой встречи мы с моей любимой стали смелее показываться как С/М пара. Я сейчас пытаюсь вспомнить, как так вышло, что С/М стал настолько всеобъемлющей частью моей жизни? И когда я начала терять веру в него? Когда я испугалась? Как я влипла в это настолько глубоко? Кажется, я все время была в сомнениях. Колебания сопровождали меня даже в моменты наибольшей увлеченности, и я помню, как была напугана тем, что мне нужно было все больше и больше настоящей боли, чтобы возбудиться. Это как наркотики – у тебя быстро появляется толерантность к боли. Но еще хуже, чем физическая боль, был вербальный и эмоциональный абьюз. Унижение составляет большую часть С/М.
Робин, я все еще в некотором замешательстве по поводу С/М. Я беспокоюсь, что выдаю секреты, рассказывая о своем опыте. Может быть, на некоторых уровнях (умеренная, ограниченная вовлеченность) С/М и нормален для некоторых людей. Я правда не знаю. Я знаю только, что С/М почти разрушил мою жизнь. В прямом смысле. Но я чувствую себя неловко, когда говорю так безапелляционно, что С/М – хуйня. А вдруг у других женщин это иначе, не как у нас. Может, другие садисты не ведут себя абьюзивно в повседневных отношениях. Я же не знаю. Я не хочу выступать эксперткой, ведь все, что я знаю, это лишь мой опыт и опыт подруг. Я чувствую себя странно, так резко осуждая С/М, в то время как у меня всё ещё есть С/М желания и фантазии. Может, я просто лицемерка?
Я знаю, что С/М очень опасен, особенно в связке с таким безопасным словом как феминизм. Он коварен, и это больше, чем просто власть, насилие и удовлетворение. Опасность заключается в том, что наше общество навязывает женщинам сексуальное возбуждение от того, что их сводят к второсортным, неполноценным. Есть что-то неправильное в том, чтобы женщина испытывала оргазм, избивая или проникая кулаком в другую женщину. Что-то неправильное в том, чтобы получать удовольствие от унизительных прозвищ вроде «тупая пизда» и «ебаная шлюха». Что случилось с нашим движением, если «феминистки» тратят столько времени и энергии на строительство пыточных камер, выбор наручников, и тому подобное? Мне все еще трудно переварить и осмыслить свой опыт. Я считаю, что для нас очень важно обеспечить безопасную альтернативу для женщин, выходящих из С/М отношений.
Этой весной я посетила конференцию штата (посвященную приютам и кризисным центрам для жертв изнасилования), где мы проводили семинар о лесбиянках, пострадавших от побоев. Одна женщина сказала, что уже несколько лет консультирует избитых лесбиянок и видит прямую связь между распространением и популярностью С/М и ростом насилия, госпитализаций и смертей, связанных с насилием, среди лесбиянок (три случая в ее родном городе за последние два года). Так что вся эта набившая оскомину чушь о сексе по обоюдному согласию, смене ролей туда-сюда, безопасные слова и т. д. – это, на мой взгляд, просто прикрытие, которое толкает женщин к насилию. Садомазохизм – это насилие.
Какая-то часть меня не хотела, чтобы это заканчивалось, и через через пару лет я совершенно зависела от своей любовницы, которая все контролировала. Постепенно, по мере развития наших отношений, я стала той самой полностью подчиненной партнеркой из моих фантазий. На самом деле, у меня больше не было фантазий, потому что они всегда воплощались в жизнь. Теперь я вижу большую разницу между фантазией и реальностью. И это нормально – иметь С/М фантазии, но в тот момент, когда я их воплотила, фантазии стали для меня опасными. Всякий раз, когда я пыталась поговорить со своей любимой о том, что у меня нет контроля в нашей совместной жизни, мне напоминали, что именно этого я и хотела. Я обнаружила, что меньше возбуждаюсь от С/М-секса, а моя возлюбленная могла теперь действовать только как доминирующая С/М-партнерка, и я хотела угодить ей. Садомазохизм становился все более и более модным увлечением. Все наши друзья в той или иной степени были в Теме. Не было никого, с кем бы я могла поговорить о своих опасениях. Теперь я полностью ассоциирую С/М с тем городом. В течение четырех лет все лесбиянки, которых я знала, были либо уже погружены, либо в процессе погружения в С/М. «Ванильных лесбиянок» и феминистское движение против порнографии высмеивали. Да и в последние пару лет это все еще продолжается в статьях о С/М в феминистских медиа. В этом году статьи в феминистских газетах стали еще более про-С/М, чем когда-либо. Эта пропаганда приводит меня, как бывшую мазохистку, в ужас. Я ничего не выиграла от С/М, хотя все усилия феминистской прессы были направлены на то, чтобы заставить меня поверить, что я должна была быть совершенно счастливой мазохисткой, ведь есть так много здоровых лесбиянок-феминисток в С/М отношениях. Я думала, что мое недовольство связано с тем, что я недостаточно старалась или что-то в этом роде...
Той группе удалось вывести С/М в открытый дискурс и создать ему репутацию политкорректной практики, одновременно с возведением его в культ среди лесбиянок 80-х. Среди лесбиянок ходит много разговоров о связи начала женской истории с С/М том, что это вроде как колдовство, что наша сила каким-то образом проистекает из мистических обрядов, включающих С/М секс. Видите ли: помимо чрезвычайной интенсивности, которую С/М привносит в сексуальные отношения, в нем есть еще и некая социальная/политическая/мистическая притягательность. Именно это, а также многие другие аспекты динамики власти, удерживали меня в лесбийском С/М сообществе, и они же привели меня к тому, что я полностью уступила свою жизнь садомазохизму.
Было время, когда мои отношения стали на сто процентов абьюзивными (так произошло и у многих других лесбиянок, с которыми я говорила с тех пор, и которые также вышли из С/М). Моя партнерка говорила, как мне повезло, ведь до меня она всегда избивала своих любовниц перед сексом. А со мной, по крайней мере, по ее словам, она могла выплеснуть свой гнев через С/М («по согласию», как говорится), таким образом, я была в меньшей опасности. Но к концу наших отношений я была буквально узницей в своем доме. В этот последний год наши отношения изменились. Мы больше не жили вместе, но я была ей верна. У меня была репутация экстремальной мазохистки, и женщины боялись даже дружить со мной из-за ревности моей партнерки. Она часто угрожала мне последствиями, если я уйду, но я уже знала, что не хочу больше вести с ней такую жизнь.
Подруги стали говорить мне «уходи от нее, давай же», но страх — это значительная преграда Я боялась не только ее мести, я боялась, что не смогу жить без нее. Я верила в то, что я ее собственность, а еще в то, что после С/М не смогу больше заниматься обычным сексом. Тем не менее, я сознавала, что устала от синяков, от того, как все болело дни напролет после долгой С/М сессии. В группе были хорошо детально осведомлены о разных способах бить, шлепать, хлестать и давать пощечины, не оставляя телесных повреждений. Однако у моих подруг случались сессии, когда садистка теряла контроль над собой, а в обстановке, связанной с насилием, это легко приводит к несчастным случаям. В моих отношениях и в С/М отношениях подруг насилие и его интенсивность со временем возрастали. Я всерьез рассматривала самоубийство как единственный выход из этих отношений, где я чувствовала себя в ловушке. Одна моя знакомая, которая несколько лет была в С/М со своей партнершей, попыталась совершить суицид, просто чтобы «прекратить боль».
Через год после того, как я поняла, что так продолжаться больше не может, я наконец ушла. Мне казалось, что сломить мою зависимость от С/М и ежедневного унижения и порабощения было самой трудной вещью, которую я когда-либо делала в своей жизни. Хотя мы больше не жили вместе, моя роль мазохистки продолжалась. Я не встречалась с другими женщинами и находилась под строгим контролем со стороны моей любовницы — через телефонные звонки и визиты. Впервые за всё время наших отношений я могла оставаться в одиночестве, и постепенно снова начала возвращаться к себе. У меня возникали пугающие мысли — что мне придётся уйти и что я действительно могу это сделать. При этом я не могла просто переехать в другой район и завести новых друзей. Моя партнерша говорила мне, что она найдёт меня, куда бы я ни ушла.
Единственным, что все-таки позволило мне уйти, стала сильная и безусловная поддержка моей семьи. Я доверилась маме, которая, зная о рисках расставания и слыша угрозы от моей любовницы, всё же убедила меня принять помощь от семьи. В течение месяца я жила у родственников — людей, которых я не видела много лет и которые ничего не знали о моём лесбийстве. Но, когда мы объяснили им ситуацию, все они приняли меня. В конце концов, я переехала в другой город, где у меня были друзья, и получила там невероятное количество поддержки.